Она провела 140 дней в северокорейской тюрьме. И вот чему научилась

В 2009 году журналистку Юну Ли и её коллегу Лору Линг, завершавших съёмки документального фильма, на границе с Китаем задержали солдаты Северной Кореи. И хотя суд приговорил женщин к 12 годам заключения, американским дипломатам удалось добиться их освобождения. Недавно Ли поделилась своим опытом пребывания в центре задержания, где провела 140 дней, и рассказала о человеческой поддержке, которую получила от тюремных охранников.

17 марта 2009 года… Для меня это день, перевернувший мою жизнь вверх ногами. Мы с моей командой снимали документальный фильм о беженцах из Северной Кореи, живущих в Китае в нечеловеческих условиях. Мы были на границе. Шёл последний съёмочный день. Там не было ни проволочного ограждения, ни забора, ни знака о пересечении границы, но перебежчики из Северной Кореи использовали это место для побега из страны.

Изображение: ted.com

Зима ещё не отступила, и речка была покрыта льдом. Когда мы были на середине реки, мы снимали отрывок о холодной погоде и о тех условиях, в которых оказываются жители Северной Кореи, когда стремятся к свободе. Внезапно один из членов съёмочной группы закричал: «Солдаты!» Я обернулась и увидела вдалеке двух солдат в камуфляже и с винтовками, которые бежали к нам. Мы побежали от них как можно скорее. Я молилась: «Господи, пусть они не попадут мне в голову». Я думала, как только я окажусь на территории Китая, я буду в безопасности. И я добежала до берега Китая. И тут я увидела, что моя коллега, Лора Линг, упала на колени. На секунду я потерялась и не знала, что делать, но поняла, что не могу бросить её, когда она произнесла: «Юна, я не чувствую ног».

В одно мгновение нас окружили корейские солдаты. Они были не намного сильнее нас, но они были намерены доставить нас на военную базу. Я кричала, умоляла о помощи, надеялась, что кто-то появится с берегов Китая. И вот я стою, сопротивляясь настоящему солдату с ружьём. Я смотрю ему в глаза — он совсем ещё мальчик. И вот от поднимает винтовку на меня, но я вижу, что он медлит с выстрелом. В его глазах дрожь, но я всё ещё у него на прицеле. Я закричала ему: «Хорошо, хорошо, я пойду с вами!» И поднялась.

Когда нас доставили на военную базу, в голове прокручивались наихудшие сценарии и состояние моей коллеги не обещало ничего хорошего. Она сказала: «Мы — враги». Она была права: мы были врагами. И я должна была быть напугана, как и она, но я чувствовала себя как-то странно. Офицер отдал мне свою шинель, чтобы я не замёрзла, потому что моё пальто осталось на реке во время сопротивления солдатам.

Я объясню вам, что я имею в виду, когда говорю, что это было странно. Я выросла в Южной Корее. Северная Корея всегда была для нас врагом, даже до того, как я родилась. Север и Юг были разделены на 63 года, со времён окончания Корейской войны. Мы росли на юге в 80-е и 90-е годы под влиянием пропаганды о Северной Корее. Мы знали сотни красочных историй — к примеру, о зверски убитом северокорейскими шпионами маленьком мальчике за то, что он сказал: «Я не люблю коммунистов».

Или был ещё такой мультфильм про южнокорейского мальчика, который боролся с толстой красной свиньёй, представлявшей собой карикатуру на северокорейского лидера. Эффект, который производили все эти жуткие истории, складывался в детской голове в одно слово: «враг». И я думаю, что в какой-то степени я не считала их за людей, и народ Северной Кореи приравнивался в моём представлении к правительству Северной Кореи.

Но вернёмся к моему задержанию. Шёл второй день моего задержания. Я не спала с тех пор, как пересекла границу. Ко мне в камеру вошёл молодой охранник и предложил мне варёное яйцо. Он сказал: «Это поможет тебе сохранить свои силы». Вы знаете, каково это — принять проявление доброты из рук заклятого врага? Они проявляли доброту, но я боялась, что за ней последует что-то действительно ужасное. Один офицер заметил мою нервозность. Он спросил: «Вы действительно считаете нас красными свиньями?», имея в виду тот самый мультфильм, который я вам только что показала. Каждый день был психологической борьбой. Следователь заставлял меня сидеть за столом шесть дней в неделю и записывать показания про мою работу, снова и снова, пока я не написала то признание, которое они хотели от меня услышать.

После почти трёх месяцев задержания Суд Северной Кореи приговорил меня к 12 годам в трудовом лагере. Я сидела в камере и ждала перевода. В то время мне больше нечего было делать, так что я наблюдала за двумя охранницами и слушала, о чём они разговаривают. Одна из охранниц была старше, она учила английский. Казалось, что она была из обеспеченной семьи. Она часто появлялась в яркой одежде, и ей нравилось этим хвастаться. Другая охранница была моложе меня и отлично пела. Ей нравилось петь песню Селин Дион «My Heart Will Go On», иногда даже слишком…

Эта девушка каждое утро тратила уйму времени на макияж, как и многие другие молодые девушки. А ещё им нравилось смотреть китайские драмы, потому что у них выше качество. Помню, вторая охранница сказала: «Я больше не могу смотреть наш телек после того, как посмотрела этот сериал». И её отчитали за то, что этими словами она унижает отечественных производителей. Вторая охранница чувствовала себя свободнее первой, и за её самовыражение первая охранница её часто ругала.

Однажды они пригласили своих коллег-женщин — не знаю, откуда те пришли — в место моего заключения. Они позвали меня в комнату охраны и спросили, правда ли, что в США распространена любовь на одну ночь.

Это страна, где молодым парам запрещено публично держаться за руки. Я не представляю, откуда они узнали про случайные связи, но они смущённо хихикали, ожидая моего ответа. Казалось, что все забыли, что я была заключённой, и мы как будто вернулись в школу. И тогда я узнала, что все эти девушки выросли на таком же мультике, но у них пропаганда велась против Южной Кореи и США. Я начала понимать, откуда во всех этих людях злость. Если все эти девочки росли, полагая, что мы — враги, то совершенно естественно, что они ненавидели нас так же, как боялась их я. Но в тот момент мы все были просто девчонками с одинаковыми интересами, лежащими вне идеологий, разделявших нас.

Я рассказала эти истории своему начальнику на ТВ, когда вернулась домой. Он выслушал меня и говорит: «Юна, ты слышала, что такое Стокгольмский синдром?» Да, и я чётко помнила чувство страха и угрозы и напряжение между мной и следователем, когда мы говорили о политике. Между нами действительно была непреодолимая стена. И тем не менее, мы видели друг в друге людей когда говорили о семье, жизненных буднях, важности будущего наших детей.

Где-то за месяц до возвращения домой я сильно заболела. Вторая охранница зашла ко мне в камеру, чтобы попрощаться, потому что она увольнялась из центра задержания. Она убедилась в том, что нас никто не видит и не слышит, и тихо сказала: «Надеюсь, тебе станет лучше, и ты вернёшься к своей семье».

Именно этих людей — офицера, отдавшего мне свою шинель, охранника, предложившего вареное яйцо, охранниц, расспрашивавших о свиданиях в США, — я буду вспоминать, когда буду рассказывать о Северной Корее. Они люди, такие же, как и мы. Мы не были послами Южной и Северной Кореи, но мы были представителями человеческой расы.

Сейчас, вернувшись к обычной жизни, я чувствую, что воспоминания об этих людях со временем блекнут. И вот сейчас, когда я читаю и слышу, что Северная Корея провоцирует США, я понимаю, как просто вновь увидеть в них врагов. И я должна напоминать себе, что пока я была в тюрьме, в глазах врага я видела человечность, победившую ненависть.