Как Джеймс Миддлтон справился с депрессией, которую называет «раком ума»

205
205 points

Брат Кейт Миддлтон откровенно рассказал о своих психических заболеваниях, которыми он страдает с детства.

Каждую ночь сон ускользал от меня. В моей голове звучала какофония воображаемых шумов. Казалось, что десять разных радиостанций борются за эфирное время и этот шум был непрерывным и утомительным.

Изображение: Instagram/James Middleton

Днем я приводил себя в порядок и шел на работу, а затем просто смотрел стеклянными глазами на экран компьютера, желая как можно быстрее снова вернуться домой. Меня охватывала изнурительная инерция. Я не мог ответить на самое простое сообщение, поэтому не читал свои электронные письма.

Я не мог общаться, даже с теми, кого любил больше всего: с моей семьей и близкими друзьями.

С каждый днем их тревожные сообщения ​​становились все настойчивее, но они оставались без ответа, в то время как я все глубже погружался в тоску отчаяния.

Мой мир лишися всех цветов и эмоций, поэтому все вокруг было серым и монотонным.

Я знаю, что щедро благословлен и живу привилегированной жизнью. Но это не сделало меня невосприимчивым к депрессии. Это сложно описать. Это не просто грусть. Это болезнь, рак ума.

Изображение: Instagram/James Middleton

Это не чувство, а отсутствие чувств. Вы существуете без цели или направления. Я не мог чувствовать радости, волнения или ожидания — лишь душераздирающая тревога утром выталкивала меня из постели. Я на самом деле не думал о самоубийстве — но я не хотел жить в том состоянии, в котором находился.

Я также чувствовал себя неправильно понятым: полный провал. Я не пожелал бы таких чувств бесполезности и отчаяния, изоляции и одиночества своему злейшему врагу. Мне казалось, что я схожу с ума.

Таким образом, чуть более года назад, в декабре 2017 года, после продолжительного ухудшения психического здоровья в течение 12 месяцев, я погрузил своих собак в машину и, никому не сказав, куда еду, отправился в дикую часть Озерного края, которую любил с детства.

Изображение: Instagram/James Middleton

Там я плавал в ледяной воде Конистона, гулял в одиночестве по заснеженным горам и оставался один в отдаленном коттедже в течение нескольких дней, питаясь из пакетиков и пытаясь успокоить волнение в своей голове.

В предшествующие дни я, наконец, столкнулся с тем фактом, что не могу больше справляться с тем, что со мной не все в порядке; что я отчаянно нуждался в помощи. И это признание привело к своего рода успокоению: я знал, что если приму помощь, будет надежда. Это была крошечная искра света во мраке.

Вы можете удивиться, почему я решил рассказать о клинической депрессии, которая впервые поразила меня в конце 2016 года. Этому есть две причины.

Изображение: Instagram/James Middleton

Во-первых, я чувствую — хотя я бы никогда не сказал, что излечился от этого — что теперь я понимаю её и с профессиональной помощью разработал стратегии для преодоления трудностей. Сегодня я ощущаю новое чувство цели и интереса к жизни.

Во-вторых — и, возможно, самое главное — я чувствую себя обязанным говорить об этом открыто, потому что именно это защищают мой зять принц Уильям, моя сестра Кейт и принц Гарри с помощью своей благотворительной организации Heads Together.

Они считают, что мы можем справиться с клеймом, связанным с психическими заболеваниями, только если у нас хватит смелости изменить общенациональный разговор, исключив негативные ассоциации. Так что было бы нечестным скрыть мою историю. Я хочу высказаться и они — моя мотивация этому.

Депрессия — это только малая часть сложной головоломки, связанной со мной. С детства я знал, что у меня сильная дислексия — до сих пор буквы и цифры прыгают и размываются на странице передо мной, а в некоторые дни у меня возникают трудности с написанием даже самых простых слов.

Изображение: Instagram/James Middleton

Но только когда год назад мне также поставили диагноз «синдром дефицита внимания» (СДВ), все причуды и недостатки моей личности обрели смысл.

СДВ, взрослый вариант синдрома дефицита внимания и гиперактивности, который ассоциируется с детьми, вызывает ряд симптомов.

И это было откровением, когда мне сказали, что он у меня есть. Это так много объяснило. Это причина, по которой у меня проблемы со сосредоточением; почему мой разум отвлекается на экстравагантные мечты; почему простые задачи, такие как заправка моей кровати, становятся настолько же грандиозными, как и подача налоговой декларации.

СДВ объясняет и другие вещи: почему я беспокойный, энергичный и импульсивный; почему я начинаю задания, но не могу их завершить; почему иногда я выгляжу нетерпеливым и не слушаю, так как мой ум отправляется в какой-то полет фантазии.

Тем не менее, я также вижу свой СДВ в качестве подарка: его доля есть в моих креативности и ярких эмоциях. Это означает, что я придумываю фантастически оригинальные идеи — но это также объясняет, почему у меня возникли трудности с мелочами ведения бизнеса.

Но теперь я начинаю наводить порядок в своей жизни. Каждый день я составляю список из десяти вещей, которые хочу сделать. Если я знаю, что мне действительно нужно сконцентрироваться на задании, я могу принимать лекарства, прописанные доктором, чтобы контролировать свои симптомы.

Если это настоящее, то оно также объясняет мое прошлое. Сколько я помню, я знал, что мой мозг работает не так, как у большинства людей. В моей подготовительной школе — Сент-Эндрюс, в Пангборне, Беркшир — я был плох в чтении и математике, но при этом был сноровистым и практичным.

Изображение: Instagram/James Middleton

С юных лет мне было любопытно разбирать вещи и собирать их заново. Я делал мини-паровые игрушки. Я собирал упаковки с IKEA без инструкций, интуитивно понимая, как части соединяются вместе, просто по чертежу готового изделия.

Но когда меня вызывали читать вслух из книги перед классом, вокруг прыгали буквы, возникали странные слова; я читал не такую историю, как другие. Мне было страшно от насмешек и стыдно за то, что я плохо учусь. Я прятал книгу для начинающих в книгу для продвинутых, чтобы никто из одноклассников не знал, что я настолько отстаю от них.

Я также начал ощущать давление от невозможности правильно писать. Слова становились неразборчивыми загадками, потому что я не знал, как их написать (я до сих пор часто этого не знаю). Из-за своей дислексии я оказался в изоляции, потому что терпел неудачи на внеклассных занятиях, пока догонял учебу. Я постоянно отставал.

Теперь, конечно, я знаю, что именно СДВ мешал мне сосредоточиться на самых маленьких задачах: даже чистка зубов и одевание казались непреодолимыми бессмысленными упражнениями.

Но меня интриговали механическая и практическая работа. Я разбирал и собирал старые тракторы и «Лендроверы», вспоминая, вплоть до мельчайших деталей, что и куда нужно прикрутить.

Когда я перешел в старшую школу, следуя за своими сестрами в колледж Мальборо, Уилтшир, я ужасно скучал по дому.

К тому времени, когда я туда приехал, Кейт уже уехала в университет, но Пиппа рядом была утешением. Несмотря на это, я не вписывался.

Из-за моей дислексии мне давали больше времени, чтобы сдать экзамены, что было пустой тратой времени: это просто означало, что у меня было больше времени, чтобы понять, что я не могу ответить на вопросы.

Меня обучали и обхаживали для получения аттестата GCSE, но A-уровни оказались невероятно трудными.

Мои оценки были ужасными, поэтому я ещё раз пересдал их — и снова в шестом классе колледжа, пока, наконец, не получил результаты, позволившие мне поступить в Эдинбургский университет для изучения менеджмента ресурсами окружающей среды.

Через месяц я подумал: «Что я здесь делаю?». Я не мог справиться с самостоятельным обучением и хотел бросить — и через год я это сделал.

Я не критикую систему. Но поскольку я не знал, что мой мозг работал по-другому — и мои родители тоже — я не мог найти способ справиться со своим СДВ. Если бы диагностика и помощь произошли раньше, для меня жизнь была бы намного проще.

Я чувствовал, что не могу соответствовать ожиданиям общества.

Я также знал, что могу работать только на себя — я не справился бы с трудностями и рутиной работы — поэтому к 20 годам я основал два предприятия: одно продавало наборы для выпечки тортов домашним пекарям, а затем еще одно, Nice Cakes, делало персонализированные фото тортов.

Сейчас они закрылись, но я учился на них и прогрессировал. Сегодня у меня есть компания Boomf по производству персонализированных поздравительных открыток, которой я очень горжусь, и я рад будущим проектам.

Изображение: Instagram/James Middleton

Она управляется фантастической командой, которая поддерживала меня в течение моих мрачных времен и поощряла мою креативную жилку.

Но бизнес — сложная работа, даже без СДВ и дислексии, это все равно, что толкать воду в гору. Будучи окруженным обоими состояниями (хотя СДВ еще не был диагностирован), мне было трудно справиться. Неуверенность в себе подорвала мою уверенность; ничто больше не делало меня счастливым, страстным или возбужденным.

В конце 2016 года мое сердце стало биться настолько быстро, что мне показалось, что мотор работает на полную мощность.

Я знал, что что-то не так, поэтому позвонил своему врачу-терапевту и прошел обследование, которое выявило аритмию — нерегулярное сердцебиение — вызванную стрессом и беспокойством. После непродолжительного приема лекарств симптомы стихли. Но, вопреки совету доктора, я ничего не сделал для лечения основной причины проблемы.

Большая часть 2017 года прошла в тумане. Я едва функционировал, перестал разговаривать с друзьями, двигался по жизни и работе, но ничего не достиг.

Я подошел очень близко к закрытию своей компании. Но мое сердце продолжало стучало так, словно ему хотелось выпрыгнуть из моего тела.

И все же я пытался убедить себя, что со мной все в порядке. Я возложил ответственность за происходящее на стресс от работы. Тем временем моя обеспокоенная семья не могла прорваться сквозь барьер моего молчания.

Мне хотелось лежать весь день в постели и только сильное беспокойство — чувство, будто кто-то кричал мне в лицо — утром подталкивало меня.

Так что в конце того года, после нескольких месяцев бессонницы, беспокойства и инерции, я понял, что мне придется снова обратиться к врачу. Когда я позвонил, то почувствовал, что пытаюсь сдержать эмоции. Я изо всех сил пытался выговорить слова и был близок к рыданиям.

«Я не в порядке. Мне нужна помощь», — удалось сказать мне. На этот раз я знал, что готов принять совет и обратиться к доктору-психиатру Стивену Перейре. После этого подтверждения я поехал в Озерный край на те дни побега. И это было похоже на освобождение.

Изображение: Instagram/James Middleton

С тех пор я каждую неделю встречаюсь с доктором Перейрой. Он отправил меня на тестирование на СВД и это был единственный тест, который я сразу же прошел!

Как только я начал понимать свое состояние, все во мне стало становиться на свои места и иметь смысл. Наряду с разгадыванием замысловатой путаницы в моей жизни, я прохожу сеансы когнитивно-поведенческой терапии (КПТ), которые должны помочь изменить шаблоны моих мыслей и поведения.

Тем временем я дал разрешение терапевту поговорить со своей семьей, которая в течение нескольких месяцев отчаянно волновалась за меня. На этом этапе я не мог говорить с ними и хотел, чтобы независимый и объективный профессионал объяснил, что же со мной не так.

Вы можете задаться вопросом, почему я не доверял им, но с теми, кто ближе к вам, говорить труднее всего. Было невозможно сообщить близким о пытках в моей голове. Точно так же все, что они сказали бы, было бы отвергнуто.

Вот почему я отдалился от них, отвергал их благонамеренные советы и, наконец, перестал отвечать на их звонки и сообщения.

В начале января прошлого года я взял отпуск. Это было огромное облегчение — больше не нужно было лукавить и можно было полностью заняться выздоровлением.

Я узнавал все больше о депрессии и любил ходить на терапию.

Постепенно во мрак начали проникать солнечные лучи. Моя семья активно помогала мне — это было уроком для всех нас, чтобы понять сложную природу депрессии.

Я также начал процесс принятия своего СДВ, чтобы понять, что моя импульсивность, энергия и способность отвлекаться связаны с креативным и индивидуальным мышлением.

Сейчас я считаю себе «поджигателем». У меня есть искры вдохновения, но мне нужно, чтобы мои идеи поддерживались людьми, которые лучше управляют бизнесом.

Я также осознаю роль, которую мои собаки — Элла, Инка, Луна, Зулу и Мейбл — сыграли в моем выздоровлении. В частности, Элла была моей постоянной спутницей в течение 10 лет и она была со мной на всех моих сеансах терапии. По-своему, она поддерживала меня.

Изображение: Instagram/James Middleton

В результате Элла и я теперь добровольно участвуем в работе благотворительной организации Pets As Therapy, а Элла является полноценной собакой-терапевтом.

Люди также спрашивают меня, не мешает ли мне внимание публики. Впал бы я в такую ​​депрессию, если бы не подвергся давлению со стороны общественности, которое сопровождает мою связь с королевской семьей?

Ответ — я полагая, что возможно. Но я бы не нашел голоса или выхода для своей , если бы не люди, с которыми я связан.

И это ставит меня в уникальное положение привилегий и доверия. Я чувствую, что обязан говорить, поэтому я могу помочь другим, которые страдают так же, как и я.

Теперь я знаю, что при этом я не признаю слабость. Клеймо, связанное с психическим заболеванием, уменьшается.

Сегодня — как бы ни трудно это признать — я рад, что прошел через изнурительную депрессию, потому что теперь у меня есть навыки, чтобы с ней бороться.

Я лучше знаю свои сильные и слабые стороны, и я более уверенный в себе человек, чем был раньше. Конечный результат этого приключения был положительным.

Если бы я мог оставить вас с одной мыслью, она была бы такой: «ОК не быть ОК».

Это мантра, которая дала мне силы говорить. Сделав это, вы ощущаете себя так, словно с ваших плеч упал большой груз.


Понравилось? Поделитесь с друзьями!

205
205 points